Великую Роднину вынудили вступить в партию. Для нее это так и осталось игрой
Легендарная фигуристка Ирина Роднина — одна из самых ярких звезд советского спорта. За свою карьеру она трижды становилась олимпийской чемпионкой, десять раз выигрывала чемпионаты мира и одиннадцать — Европы. И особенно поразительно, что всех этих титулов она добивалась с разными партнерами: сначала выступала с Алексеем Улановым, затем с Александром Зайцевым. В 1970-е годы имя Родниной знала вся страна, ее успехи становились предметом национальной гордости, а сама фигуристка превратилась в лицо советского спорта.
В условиях той эпохи к таким людям относились не только как к спортсменам, но и как к важнейшим «витринам» государства. Поэтому желание партийного руководства видеть Роднину в рядах КПСС было закономерным. Ее образ чемпионки, победительницы, трудолюбивой и дисциплинированной спортсменки идеально вписывался в идеологический канон. Участие в партийной жизни для таких фигур фактически воспринималось как обязательная часть биографии.
Впервые с требованием вступить в партию к ней обратились еще в 1969 году — сразу после первой победы на чемпионате мира. Для молодых спортсменов это считалось своеобразным «признаком доверия», значимым шагом вверх не только в карьере, но и в социальном статусе. Однако тогда Ирина нашла способ отложить этот момент. В книге «Слеза чемпионки» она вспоминала, что ответила чиновникам примерно так: коммунист, по ее представлениям, должен быть человеком «очень сознательным и высокообразованным», а она сама еще не чувствует себя достойной этого статуса и хочет сначала «поучиться и жизненного опыта набраться».
Это была, по сути, единственная попытка мягко отстраниться от навязанной роли. Но в 1974 году выбора ей фактически не оставили. Спортсменке прямо сказали, что тянуть дальше нельзя: институт окончен, спортивные вершины покорены, а значит, пришло время «оформить» и партийную принадлежность. В те годы подобные разговоры редко носили характер просьбы — это была форма давления, облеченного в бюрократически-воспитательный тон.
Рекомендацию в партию Родниной дал человек, имя которого само по себе значило многое в спортивном мире, — Анатолий Владимирович Тарасов. Он славился как выдающийся тренер, яркий оратор и настоящий артист. Ирина вспоминала, что его слова в ее адрес прозвучали искренне: он подчеркивал ее человеческие качества, профессионализм, трудолюбие. Для молодой спортсменки это стало важным признанием: впервые ее заслуги высоко оценил не представитель мира фигурного катания, а такая «глыба», как Тарасов. В ее поддержку выступал и Александр Гомельский.
На этом фоне само вступление в партию уже не казалось чем-то позорным или неестественным. Скорее, это выглядело как часть признания, подтверждение того, что она стала фигурой общегосударственного масштаба. Однако, как честно признается Роднина, никаких «идейно выверенных» размышлений у нее тогда не было. Она не вникала глубоко в партийную жизнь, не пыталась понять, как устроены механизмы власти и идеологии.
По ее словам, партийность была всего лишь элементом большой ролевой игры, в которую вовлечена вся страна. Молодые спортсмены жили тренировками, сборами, турнирами; политические процессы оставались фоном, который воспринимался как нечто само собой разумеющееся и неизбежное. «Мы играли в те игры, в которые было положено играть, и я ни себя, ни своих ровесников за это осуждать не буду — вся страна в эти игры играла», — так она характеризует то время.
Особенно примечательна ее мысль о том, что большинство людей, добившихся высокого профессионализма, в любой стране в меньшей степени погружены в политические баталии. Для таких, как Роднина, спорт был не просто работой — он занимал все пространство жизни. Тяжелейший режим, постоянные перелеты, психологическое напряжение, от которого зависели результаты и репутация, практически не оставляли сил на осознанное участие в общественных процессах.
Роднина признается, что плохо помнит, что происходило в стране в те годы: исторические события, громкие премьеры, громкие имена режиссеров, актеров, передовиков производства — все это проходило мимо. Не потому, что она была «ограниченной», а потому что не оставалось ресурсов даже на малейшее отвлечение. Наоборот, она уделяла максимум внимания тому, что помогало ей расти как спортсменке: в частности, очень интересовалась балетом, который считал необходимой частью своего профессионального развития.
При этом ее отношение к партийности до сих пор остается трезвым и без романтизации. Она не делает из себя жертву режима, но и не идеализирует те времена. Для нее членство в КПСС — это, скорее, элемент биографии, связанный с обстоятельствами эпохи и особым статусом спортсмена в системе советского государства. Формально она была частью партийной номенклатуры, но внутренне продолжала оставаться человеком, сосредоточенным на льду, тренировках и результатах.
После завершения спортивной карьеры Ирина Константиновна попробовала себя в тренерской роли и некоторое время жила в США. Этот опыт позволил ей взглянуть и на спорт, и на политику с другой стороны. Контраст между советской системой и западной моделью спорта, вероятно, усилил ощущение того, насколько сильно в СССР спортсмен был включен в идеологическую конструкцию. Но и после возвращения в Россию она не ушла от общественной жизни: занялась политикой уже в новой реальности, став депутатом Государственной думы.
Так сложилось, что путь, начавшийся с вынужденного вступления в КПСС, перешел в уже осознанную публичную деятельность. Если в 1970-е Роднина воспринимала свое участие в партийной системе как элемент «игры», то в постсоветское время ее политическое присутствие стало частью личного выбора и продолжением статуса публичного человека. Этот контраст особенно интересен: человек, который когда-то относился к политике как к навязанной роли, позже сам сделал шаг в реальную политику.
История Ирины Родниной показывает, как в Советском Союзе выстраивалась связь между спортом и идеологией. Чем более успешным был спортсмен, тем плотнее его старались привязать к системе: через прессу, официальные мероприятия, партийные билеты. Для государства такие люди были символами, доказательством силы страны, а значит, и важными участниками «большой игры». Но для самих спортсменов это нередко оставалось формальностью, внешним атрибутом, который не определял их внутреннюю позицию.
Важно и то, что Роднина не перекладывает ответственность на время или систему, но и не делает вид, что была убежденной сторонницей идеологии. Она честно называет все происходившее игрой — массовой, всеобъемлющей, в которую включались люди разных поколений и профессий. Кто-то делал это сознательно и с энтузиазмом, кто-то — по инерции, кто-то — в силу обстоятельств. Спортсмены, полностью поглощенные своим делом, чаще всего просто принимали правила, не пытаясь их менять.
Такая откровенность особенно ценна сегодня, когда прошлое часто пытаются либо очернить, либо идеализировать. Вгляд в биографию Ирины Родниной позволяет увидеть более сложную, неоднозначную картину. Перед нами человек, который не отказывается от своей истории, но и не превращает ее в политический манифест. Она не скрывает, что ее заставляли вступать в партию, но при этом признает: в тех условиях у нее почти не было ресурсов, чтобы сопротивляться или глубоко анализировать происходящее.
Опыт Родниной помогает понять, как рождались и жили символы эпохи. За громкими регалиями и партийными билетами скрывалась колоссальная ежедневная работа, постоянный риск травм, борьба с собой. И если для государства она была прежде всего «знаменем» и идеологическим ресурсом, то сама Ирина воспринимала себя, в первую очередь, как профессионала, обязанного выходить на лед и побеждать. Политические же атрибуты оставались своего рода декорациями, частью обязательного сценария, который надстраивался над ее настоящей жизнью — жизнью спортсменки.
В этом и заключается главный парадокс: одну из величайших фигуристок XX века действительно заставили стать коммунистом. Но для нее самой это так и осталось элементом большой исторической игры, которая проходила вокруг, пока она делала то, что умела лучше всего, — каталась на льду и выигрывала для страны медали.